Оливер Кромвель – реформатор или опасный фанатик?
Оливер Кромвель был тем человеком, который будто бы случайно оказался в центре европейской истории и так же случайно сломал половину привычного порядка. Время было такое, что готовы были вспыхнуть любые искры, но Кромвель, кажется, честно считал, что просто выполняет свою миссию: защищает Бога, страну и здравый смысл. Правда, его представления о здравом смысле порой слегка расходились с тем, что сегодня называется гуманизмом. Хотя кто в XVII веке вообще этим словом разбрасывался?
История Кромвеля начинается совсем не с грозных армий и казни короля, а с довольно скромной семьи из Хантингдона. Ничего аристократического, никаких дворцов, разве что уверенность в собственном призвании и чуть более строгий взгляд на религию, чем положено обычному землевладельцу. Учился он в Кембридже, в Sidney Sussex, колледже крепких пуританских традиций. Учёбу, правда, пришлось бросить — отец умер, наследство требовало внимания, а юноша — работы. На протяжении следующего десятилетия жизнь у него была такая, какой её ожидаешь от деревенского дворянина: хозяйство, семейные хлопоты, небольшие долги, попытки найти своё место. Ни намёка на будущего лидера революции.
Самое занятное в его биографии — личность, то есть вот это удивительное сочетание суровости и лёгкости. Историки спорят, можно ли считать его мрачным пуританином, но современники часто описывали человека, который умел шутить, играть с детьми, любил музыку и даже допускал искренние приступы нежности. С другой стороны, что-то в характере у него постоянно царапало изнутри: внутренние кризисы, тяжёлые духовные переживания, смертельная уверенность в том, что его действия направляет некая высшая сила. Любой поступок он рассматривал как знак. Победил — значит, Бог за тебя. Проиграл — значит, надо что-то исправить, но всё равно Бог где-то рядом. Такая логика делает человека решительным, но, честно говоря, немного опасным.
Когда назревала Английская гражданская война, Кромвель уже был зрелым мужчиной, парламентарным депутатом, и, как полагается хорошему пуританику, сторонником строгой дисциплины в духовных и государственных делах. Война стала для него не только политическим, но и личным призванием. Он оказался удивительно способным командиром: организовал свои знаменитые “айронсайды”, кавалеристов, которые не напивались, не мародёрствовали и дрались с таким упорством, будто каждый из них лично подписал военный контракт с небесной канцелярией. Победа при Марстон-Муре принесла ему репутацию непобедимого, а разгром при Нейзби окончательно утвердил его как главного военного таланта парламента.
И вот тут Оливер Кромвель сделал то, что навеки разделило Британию на тех, кто его ненавидит, и тех, кто его уважает. Он стал одним из тех, кто подписал смертный приговор королю Карлу I. Короля казнили в январе 1649 года, и сам акт воспринимается то как чудовищное преступление, то как единственный выход из политического тупика. Кромвель не видел в этом мучений совести: по его мнению, монарх, поднявший оружие против своего народа, терял право на жизнь. Но вот эта уверенность, эта прямолинейность и сталактитов принципов добавила его фигуре того, что сейчас назвали бы “токсичностью”.
После казни Кромвель получил самую тяжёлую и самую мрачную страницу своей биографии — поход в Ирландию. Прошли века, но его имя там по-прежнему произносится с такой эмоциональной окраской, будто речь о какой-то древней локальной катастрофе. Осады Дрогhedы и Уэксфорда стали символами жестокости, где перемешались армейское насилие, месть, паника, хаос и логика военного времени. Кто-то утверждает, что Кромвель приказал убивать всех без разбора, другие говорят, что он лишь ускорил капитуляцию, устранив сопротивление. На самом деле всё было куда более сложно, но моральный след остался, и его пересматривают с болью до сих пор.
Дальше была Шотландия — куда менее демонизированная, но тоже не самая мягкая страница. Сражение при Данбаре прославило Кромвеля как гения стратегии: меньшие силы, безнадёжная позиция, и вдруг — разгром шотландской армии. Правда, затем последовали репрессии, депортации и вся та тяжёлая военная логистика, которая сопровождает любую оккупационную кампанию.
В 1653 году Кромвель устал от парламентских ссор, от бесконечных попыток построить идеальное государство без короля. Он разогнал парламент и позволил себя уговорить стать лордом-протектором. Королевским титулом его тоже пытались соблазнить, но он отказался, выдав фразу, достойную мемуаров: «корон много, а голова одна». Впрочем, по сути он стал монархом без короны: управлял страной, опираясь на армию, назначал советников, утверждал законы.
Годы его правления внешне казались строгими, мрачными, почти аскетичными. Театры закрывались, праздники урезались, народ негодовал, торговцы хмурились — пуританская мораль пыталась формировать новую Англию. Но тут надо понимать: энтузиазм был скорее в Лондоне, чем в провинциях. Остальная страна продолжала веселить себя, как могла, просто стараясь, чтобы надзорные органы не ворчали слишком громко.
Интересно то, что Кромвель — несмотря на образ сурового реформатора — проявлял неожиданную гибкость в вопросах религии. Он разрешил евреям вернуться в Англию, впервые после средневекового изгнания. Он терпел независимых протестантов, сдерживал более радикальных пуритан, и вообще пытался построить систему, где каждый честный верующий мог найти своё место. Но стоило человеку быть католиком — и никакой гибкости уже не было. История редко бывает симметричной.
На международной арене Кромвель чувствовал себя уверенно. Его флот стал одним из сильнейших в Европе, Англия победила в морской войне с Голландией, а в Карибском море захватила Ямайку, заложив фундамент будущей колониальной экспансии. Правление лорда-протектора неожиданно укрепило позицию Англии в мире. Внешняя политика у него получалась значительно лучше внутренней.
Умер Оливер Кромвель в 1658 году, вероятно от осложнений после малярии или болезни почек. Страна была истощена войнами, реформами, моральными метаниями и личной харизмой лидера, которая уже не могла держать конструкцию вместе. Его сын Ричард оказался человеком мягким, спокойным и абсолютно не подходящим для роли наследника. Амбиции были нулевыми, армия его не признавала, а парламент не боялся. Вся система посыпалась, словно карточный дом, и очень быстро Англия позвала обратно Стюартов.
Карл II въехал в Лондон с широкой улыбкой, перьями, театральными жестами и жаждой мести. Одной из первых задач он решил устроить — в буквальном смысле — посмертный суд Кромвелю. Тело выкопали, повесили, обезглавили и выставили голову на пике у Вестминстер-холла. Англия в тот момент знала толк в символических жестах. Голова потом путешествовала по частным коллекциям, пока в 1960 году не обрела покой в том самом Sidney Sussex, где когда-то учился её владелец.
Историческая память о Кромвеле удивительно гибкая. Для одних он герой, который избавил страну от тирании, дал шанс парламентской демократии и показал, что короли — не святые. Для других он фанатик, диктатор, человек, затронувший то, что не следует трогать — традиции, монархию, веселье. Для Ирландии он по сей день остаётся воплощением насилия. Для части англичан — примером железной воли. Для третьих — просто человеком, который оказался в нужном месте в очень странное время.
В мифах о Кромвеле есть и смешное. Например, широко распространённый рассказ о том, что он запретил Рождество, как будто лично стоял у дверей каждого дома с указом «не веселиться». Запрет был парламентский, а исполнялся он настолько хаотично, что сельские местности практически его игнорировали. Ещё одна легенда — что он ненавидел музыку и праздники. Человек, который держал собственный небольшой придворный оркестр, выглядел бы удивлённо.
Кромвель вообще не укладывается в привычные схемы “хороший-плохой”. Он был жесток, но иногда мягок. Строг, но порой гибок. Амбициозен, но всё время убеждал всех, что работает только во имя высших целей. Революционер, который не хотел разрушать монархию окончательно. Правитель, который строил почти республику, но опирался на армию, как на личную опору. Самое парадоксальное — он никогда не думал о себе как о диктаторе. Он просто считал, что лучше знает, что нужно стране.
Но, пожалуй, самая большая загадка — влияние, которое он оказал на Британию. После него монархия стала осторожнее, парламент — сильнее, а идея о том, что власть можно контролировать, получила официальное подтверждение. Кромвель не был демократом в современном смысле. Но именно он создал прецедент: король может ошибаться и за это расплачивается. Государство может работать иначе. Армия может стать инструментом политической воли, а не только монархического величия.
Прошло почти четыре века, а Оливер Кромвель всё ещё нужен, чтобы британцы могли обсуждать, что такое справедливость, власть, религия и мораль. Он идеален для споров: кто-то приводит его как пример решительности, кто-то — как пример того, к чему приводит фанатичная вера в собственную правоту. Научные споры о его роли в Ирландии не прекращаются, новые архивы продолжают корректировать оценки, но чувства остаются прежними.
Возможно, именно поэтому он так живуч в культуре. Его образ то романтизируют, как в викторианских биографиях, то демонизируют, как в ирландском фольклоре, то выворачивают наизнанку в современных исследованиях. Он легко превращается в символ, которому можно придать любой оттенок — чёрный, белый, серый или что-нибудь из палитры трагического хаки.
И вот что остаётся после всех баталий, трактовок и споров. Кромвель был человеком своего времени, но это время было слишком насыщенным, слишком нервным, слишком переменчивым. Он ухватил шанс, справился с задачами, которые ему казались священными, и оставил после себя страну, которая долго пыталась понять, что с этим всем теперь делать. Его не получится любить однозначно или ненавидеть одномоментно. Он напоминает исторический камень, об который каждое поколение снова спотыкается — и каждый раз по-своему.
Может быть, в этом и заключается его настоящий исторический талант. Не в войнах, не в казни короля и даже не в создании республики, которой Британия так и не стала. А в том, что никто не может пройти мимо этой фигуры спокойно. Оливер Кромвель остаётся идеальным собеседником для долгих разговоров о власти и морали, даже спустя сотни лет. И это, пожалуй, самая невероятная часть его биографии — он до сих пор живее многих из тех, кто старательно пытался его похоронить.
