Джон Констебл: человек, который разговаривал с облаками

Джон Констебл (John Constable) — тот самый художник, который превратил английские облака в почти что национальное хобби. Люди спорят о погоде, он писал её маслом. Пока соседи обсуждали, будет ли дождь, Констебл уже смешивал на палитре нужный оттенок серо-голубого и прислушивался к ветру. У него была своя метеостанция на кончиках пальцев, только вместо датчиков — кисти, вместо протоколов — этюды, а вместо измерений — бесконечная любовь к родному Саффолку.

Трудно найти другого художника, который так упорно не желал уезжать из собственного детства. Констебл жил в Лондоне, но настоящим домом для него оставалась долина реки Стаур, каждое дерево и каждая тропинка которой были отмечены у него в памяти жирным карандашом. Он возвращался туда снова и снова, как человек, который знает: настоящая жизнь — в запахе тростника и в туманах над водой, а не в столичных салонах. Лондон давал ему выставки, друзья давали советы, а Стаур — смысл. И он выбирал смысл.

Многие считают его романтиком, но в его романтизме было мало пафоса. В отличие от Уильяма Тёрнера, который любил шторма, кораблекрушения и огненные закаты, Констебл выбирал скромные вещи: старую мельницу, пруд у фермы, облако, которое вот-вот тронется дальше по своим делам. Он был хроникёром тихого пейзажа, специалистом по переменчивому свету и человеком, который понимал, что красота не обязана кричать. Она может просто стоять в углу поля, пока её не заметит тот, кто смотрит внимательнее остальных.

У него была удивительная привычка — подписывать этюды погодой, направлением ветра и временем. Ученые говорят, что эти записи иногда точнее архивных метеодокументов. Художник-то смотрел на небо не ради науки, а ради удовольствия. Но в итоге стал главным свидетелем британских атмосферных явлений первой половины XIX века. По его полотнам можно изучать динамику облачных масс, хотя он явно не ставил перед собой таких задач. Просто был тем, кого невозможно было оторвать от неба.

Смешно, но современники не сразу поняли, что перед ними не просто милые деревенские картинки, а революция. Национальная галерея ещё только присматривалась к нему, критики ворчали, что «слишком сыро», «слишком зелено», «слишком буднично». В эпоху, когда художников чаще восхваляли за исторические баталии, библейские драмы и античные подвиги, Констебл упрямо показывал им телегу с сеном, рощицу, тень облака на реке. И делал это так, что многие зрители ощущали физически: будто пахнет влажной землей.

Крылатая фраза Констебла — о том, что искусство не может учить ничему, чего в нём не заложено природой — на самом деле прекрасно объясняет всю его философию. Он хотел быть честным с окружающим миром, передавать его без театральности, без мук, без накрученных эмоций. Свет падает так — значит, так. Берег обрушивается — ну что ж, берег обрушивается. Погода портится — он разворачивает холст, чтобы поймать этот момент. Никакой драмы, просто жизнь.

Даже краски у него ложатся честно: мягкие, будто полупрозрачные. Он избегал жёстких контрастов, предпочитая игру света, от которой деревья кажутся дышащими. Поэтому у многих возникает странное чувство: на полотнах Констебла ничего не происходит, но движение ощущается постоянно. Облако ползёт, ветер толкает воду, тень от дерева сдвигается на пару сантиметров. Всё тихо, но живо.

И вот тут происходит самое забавное. Стоило англичанам более‑менее освоиться с его спокойными пейзажами, как французские художники буквально устроили овацию. Барбизонская школа — это дети Констебла. Без него вряд ли бы появились импрессионисты такими, какими мы их знаем. Он дал им формулу: смотри на природу без заносчивости и будь честным с собственным глазом. Французы ухватили эту мысль быстро, а британская публика ещё какое-то время обсуждала, надо ли было выставлять телегу с сеном рядом с серьёзными полотнами.

Эта телега — «The Hay Wain» — стала легендой. Полотно, на котором ничего грандиозного не происходит: водяная мельница, поле, несколько фигур, спокойная река. Но именно оно считается визуальным концентратом английской души. Сентиментальной, привязанной к земле и природе, любящей туман и траву, вечно сомневающейся, но всё равно восхищённой собственной скромной красотой.

Сам художник, впрочем, был далёк от мысли создавать национальные символы. Он просто писал то, что любил. Когда его спрашивали, почему он снова и снова изображает одни и те же места, он пожимал плечами: место меняется. Свет другой. Облака другие. Человек другой. Нет двух одинаковых дней в долине Стаур, значит, нет и двух одинаковых картин.

Именно этюды дают почувствовать его темперамент особенно остро. Быстрые, иногда почти карамельные по цвету, иногда более строгие — они похожи на сторис, но написанные маслом. В них нет попытки угодить зрителю, зато есть полное доверие к моменту. Ветреный день — значит, широкие мазки. Более тяжёлый воздух — значит, цвета плотнее. Он подчинялся погоде, а не пытался командовать ей.

Хотя у Констебла репутация тихого пейзажиста, иногда в его работах прорывается нечто тревожное. Например, знаменитый вид Солсберийского собора на фоне надвигающейся непогоды. Там уже нет привычной умиротворённости, зато есть ощущение, что мир чуть-чуть шатается, будто что-то неуловимое меняется в эпохе. Возможно, художник чувствовал больше, чем говорил.

При этом он был человеком весьма практичным. Писал активно, преподавал, обсуждал технику, спорил о композиции, помогал молодым художникам, дружил с Тёрнером, несмотря на вечную стилистическую противоположность. Их часто сравнивают, но Констебл жил без трагизма, на котором построена значительная часть славы Тёрнера. У Тёрнера всё пылает, у Констебла всё дышит.

Любопытно, что в последние годы его жизни эмоциональность усиливается. Красные акценты появляются там, где раньше он действовал мягче; мазки становятся более решительными. Некоторые исследователи считают, что это влияние личных переживаний и утрат. Но даже тогда он не ломает собственную логику: природа у него остаётся честной, а человек — частью этой природы.

В художественной школе его бы сейчас описали как сторонника наблюдательности. Но для него наблюдательность была способом существования. Он не просто смотрел — он размышлял взглядом. Понимал настроение дня, улавливал контраст между свежестью утра и усталостью заката. Даже маленькие этюды с облаками он воспринимал как шаг к пониманию мира. Поэтому в них столько воздуха, что иногда кажется: дунь — и облако сдвинется.

По большому счету у Констебла была одна тема — жизнь на природе. Но эта тема оказалась настолько бесконечной, что художник наполнил ею века. Его пейзажи не требуют комментариев, потому что каждый, кто хоть раз стоял на берегу реки во влажный, сероватый день, понимает его интонацию без слов.

Возможно, поэтому XXI век принимает Констебла так тепло. В мире, где шумно всё — от новостей до визуального стиля, его тихие поля оказываются неожиданно современными. Он как человек, который умеет разложить суматоху на части и показать, что небо всё равно движется своим ритмом. Художник, который напоминает: можно жить без постоянной драматургии, просто наблюдая, как тень скользит по траве.

Так что Джон Констебл давно перестал быть частью школьной программы. Он стал чем-то вроде эмоциональной карты спокойствия, где каждый мазок говорит: да, мир может быть неспешным. Да, красота способна быть мягкой. Да, обыденность — это тоже искусство. И ничто так не подтверждает эту мысль, как его облака, спешащие куда-то по своим важным, но тихим делам.