Леонард Коэн: алхимия музыки, иронии и любви

Леонард Коэн — имя, которое сразу вызывает в голове бархатный голос, тени сигаретного дыма и ощущение, будто жизнь, при всей своей жесткости, все же имеет тайный ритм. Этот человек умудрялся превращать тоску в поэзию, а одиночество в музыку, которую хочется слушать на повторе, пока ночь тянется бесконечно. И за его фигурой скрывается масса любопытных деталей, которые делают его еще более загадочным.

Коэн начинал вовсе не как музыкант. Его первым ремеслом была литература. Он издал несколько сборников стихов и романов, прежде чем решился выйти с гитарой на сцену. Музыка стала его способом не только заработать на жизнь, но и дать стихам дыхание, которое бумага не всегда позволяла.

Его первая гитара стоила всего несколько долларов. Купил он её у мексиканского парня в Монреале, который вскоре исчез, оставив Коэна с инструментом и новым вектором жизни. Именно так началась история певца, которого потом будут сравнивать с Бобом Диланом.

Канадский акцент в английском Коэна почти не чувствовался, но он сам всегда подчеркивал своё происхождение. Монреаль был для него не просто городом детства, а источником образов и памяти. Местные кафе и улицы появлялись в его текстах так же часто, как библейские аллюзии.

Коэн проводил годы на греческом острове Идра. Там он жил вместе со своей норвежской возлюбленной Марьянн Ихьелен, которой посвятил знаменитую песню So Long, Marianne. На Идре он писал, пил дешёвое вино, страдал от жары и создавал тексты, которые потом вошли в золотой фонд мировой музыки.

Он страдал от сценического страха. Перед выходом на сцену его могло буквально трясти. Но как только он брал в руки гитару и делал первый аккорд, начиналась магия. В этом контрасте — весь Коэн: уязвимость и сила в одном флаконе.

Коэн любил шляпы. Фетровая шляпа стала частью его образа, как у Чарли Чаплина трость. Он носил её не ради моды, а словно это был щит от лишних взглядов, придающий ему уверенности.

Его голос с возрастом становился все ниже и глубже. Если в молодости он звучал мягко, то к старости превратился в гравийный баритон, который казался родственным самой земле. Многие фанаты считают, что поздний Коэн звучал даже мощнее, чем молодой.

Он обладал странным чувством юмора. Мог на полном серьёзе рассказывать о духовных практиках, а через минуту отпустить шутку о собственных слабостях. Его концерты часто включали такие маленькие импровизации, где трагедия и комедия шли рука об руку.

В буддийском монастыре на горе Балди он жил несколько лет, взяв имя Дзикан — «тишина». Его буддийский наставник, рослый американец японского происхождения, был не менее колоритной фигурой. Коэн выполнял самые простые работы — чистил полы, готовил еду, мыл посуду, находя в этом покой, которого не давала слава.

Несмотря на монастырскую жизнь, он не перестал писать. Даже в стенах обители он тайком записывал строки, которые позже превратились в песни. Видимо, муза не знала, что перед ней «монах».

Его знаменитая Hallelujah вначале провалилась. Пластинка, на которой она вышла, не имела успеха, а радиостанции вообще не хотели её крутить. Но потом песня пережила второе рождение, став чуть ли не гимном человечества. Сегодня её перепевают все — от рокеров до конкурсантов шоу талантов.

Коэн обладал особым отношением к женщинам. Его романы и любовные истории часто оборачивались в песни. Но при этом он всегда признавался, что не понимает женщин до конца и только пытается угадать их тайны через искусство.

Финансовые проблемы преследовали его даже на старости лет. Его менеджер присвоил миллионы долларов, оставив Коэна практически ни с чем. Пришлось вернуться на сцену, хотя он уже планировал спокойную старость. Ирония в том, что именно благодаря этим вынужденным турам он снова стал мировым кумиром.

Он был невероятно щедрым на сцене. Концерты длились по три часа, он кланялся музыкантам после каждого номера, представлял их публике снова и снова. Его выступления напоминали скорее богослужение, чем шоу.

Коэн был трезвенником в те моменты, когда все вокруг пили и употребляли. Он пробовал наркотики, но никогда не позволял им полностью завладеть собой. Сигареты и алкоголь оставались его главными привычками, но даже с ними он умел держать дистанцию.

Он писал песни медленно. Иногда на одну композицию уходили годы. Hallelujah, например, насчитывала десятки вариантов текста, прежде чем он остановился на том, что мы знаем.

Он дружил с музыкантами, которые были гораздо моложе. Ник Кейв, У2, Реми Шнайдер — все признавали его наставником. Он же всегда отвечал, что сам остаётся учеником.

Его поэзия всегда балансировала между священным и грешным. В одном куплете он мог упоминать Библию, в следующем — гостиничный номер, где пахнет виски и дешёвыми духами.

Он переводил собственные тексты на французский. Канадский двуязычный контекст всегда оставался с ним, и он любил играть с языками.

Коэн обладал уникальным сценическим жестом: он склонял голову в знак уважения к публике, словно молился. Этот жест стал его визитной карточкой.

Даже в последние годы жизни, когда силы уже покидали его, он продолжал записывать. Альбом You Want It Darker вышел буквально за несколько недель до его смерти. В нём он словно подводил итог, прощаясь и признаваясь в любви сразу всему миру.

Коэн умер во сне, тихо и без драмы, как и хотел. Но его песни звучат так, словно он оставил нам карту к пониманию собственных темных уголков.

И если кто-то скажет, что Леонард Коэн был мрачным певцом для одиноких вечеров, пусть попробует вслушаться глубже. В его текстах всегда есть свет, даже если он пробивается сквозь трещины. Может быть, именно поэтому его слушают миллионы: он не предлагает утешения, он честно признаёт, что боль есть. И в этой честности рождается особая красота.