«Уйти по-английски»: история привычных выражений
Уйти по-английски, английский юмор, английская чопорность, английский газон, английская булавка… В русском языке Англия давно превратилась из географического понятия в целый набор человеческих привычек, характеров и странностей. Причём сами англичане далеко не всегда узнают себя в этом коллективном портрете. Одни выражения родились из восхищения британскими традициями, другие — из политического соперничества, третьи вообще оказались результатом лингвистических недоразумений. И порой самое интересное в них — не то, что они рассказывают об Англии, а то, что они говорят о самих русских.
Начнём с самого известного выражения — «уйти по-английски», то есть покинуть компанию, не попрощавшись. Забавно, что в английском языке существует почти зеркальный оборот to take French leave — уйти по-французски. А французы, в свою очередь, говорят filer à l’anglaise — исчезнуть по-английски. Получается международная игра в перекладывание ответственности за невежливость на соседей. Никто не хочет признаваться в дурных манерах, зато все охотно приписывают их иностранцам.
История этого лингвистического пинг-понга уходит в XVIII век. Английское выражение French leave встречается уже в середине столетия. По одной версии, оно связано с обычаем покидать светские приёмы, не прощаясь с хозяевами. По другой — с Семилетней войной 1756–1763 годов, во время которой англичане якобы обвиняли французских солдат в самовольном оставлении расположения своих частей. Документальных оснований считать военную версию бесспорной недостаточно, но она прекрасно соответствует духу эпохи. Французы и британцы тогда охотно приписывали друг другу любые недостатки, от плохой дисциплины до сомнительной гигиены. В русский язык выражение, вероятнее всего, пришло через французский. Так что, уходя по-английски, русский человек фактически следует французской языковой традиции.
Гораздо более лестно звучит «английская выдержка». Под этим обычно понимают способность сохранять самообладание даже тогда, когда всё вокруг идёт катастрофически плохо. Человек с английской выдержкой не кричит, не размахивает руками и не бросается обвинениями. Он спокойно допивает чай, оценивает ситуацию и лишь затем замечает, что происходящее слегка неудобно. В британской культуре этому образу соответствует знаменитая идея stiff upper lip — умение не показывать сильных эмоций перед лицом неприятностей. Особенно прочно она ассоциируется с викторианской эпохой, британскими военными и воспитанниками элитных школ. Впрочем, реальные британцы, как и представители любой другой нации, далеко не всегда демонстрируют подобное хладнокровие.
Рядом расположилась «английская чопорность» — строгое соблюдение приличий, сдержанность и некоторая эмоциональная дистанция. Это уже не столько комплимент, сколько дружеская насмешка. В русском представлении чопорный англичанин способен обсуждать погоду с человеком, которого знает двадцать лет, но так и не решиться спросить, как у того дела. Подобный стереотип во многом сформировался под влиянием британской литературы, викторианского этикета и представлений о жизни высшего общества. Правда, любой, кто хоть раз оказался в английском пабе после футбольного матча, знает, насколько условна эта характеристика. Английская чопорность существует, но преимущественно там, где её принято демонстрировать.
«Английский юмор» — ещё один устойчивый культурный ярлык. Обычно под ним понимают сухую иронию, невозмутимую подачу абсурда, недосказанность и умение произнести совершенно нелепую вещь с абсолютно серьёзным лицом. У этого образа есть реальные литературные основания: от Джонатана Свифта и Джерома К. Джерома до Пелама Гренвилла Вудхауса, «Монти Пайтон» и Дугласа Адамса. Однако английский юмор вовсе не ограничивается интеллектуальными шутками, которые нужно сначала расшифровать, а потом оценить. Британцы столь же охотно смеются над грубыми каламбурами, непристойностями, нелепыми ситуациями и собственными неудачами. Особое место занимает самоирония — способность публично высмеять себя прежде, чем это успеют сделать окружающие. Возможно, именно поэтому британский юмор так хорошо переживает политические кризисы: объект для шуток всегда находится поблизости.
Особое место в русском языке занимает «английский газон». Это не просто лужайка, а почти философская концепция: идеально ровная зелёная поверхность, за которой ухаживают десятилетиями, а лучше столетиями. Широко известен анекдот, в котором английского садовника спрашивают, как получить столь прекрасный газон. Ответ прост: регулярно стричь, поливать и повторять процедуру триста лет. Иногда называют двести, иногда пятьсот — в зависимости от того, насколько рассказчик хочет подчеркнуть британское терпение. Достоверного автора у этой истории нет, зато за шуткой скрывается вполне реальная традиция. В XVIII веке английские аристократические поместья стали образцом ландшафтного искусства, а большие ухоженные лужайки превратились в признак богатства и хорошего вкуса. Газон требовал земли, работников и времени — трёх вещей, которыми состоятельные британцы могли позволить себе распоряжаться с особенным размахом.
С газоном тесно связан «английский сад», хотя здесь возникает любопытное противоречие. Французский регулярный сад, как в Версале, подчёркивает симметрию, прямые линии и власть человека над природой. Английский пейзажный сад, напротив, стремится выглядеть естественным: извилистые дорожки, свободно растущие деревья, живописные водоёмы и мягкие холмы. Одним из главных мастеров этого направления был Ланселот Браун, живший в 1716–1783 годах и получивший прозвище Капабилити Браун за привычку говорить о возможностях преобразования любого ландшафта. Самое забавное, что ради создания «нетронутой природы» нередко приходилось перемещать огромные объёмы земли, выкапывать искусственные озёра и даже переносить дороги. Английская естественность порой требовала куда больше усилий, чем французская геометрия.
Совсем иное происхождение имеет «английская болезнь». Так в Европе XVII–XIX веков называли рахит — заболевание, при котором нарушается минерализация растущих костей, чаще всего из-за недостатка витамина D или кальция. В 1650 году английский врач Фрэнсис Глиссон опубликовал подробное исследование этого заболевания, хотя сам рахит был известен и раньше. Болезнь ассоциировалась с Англией из-за её распространённости и известности английских медицинских описаний. Позднее индустриализация, скученность населения, загрязнение воздуха и недостаток солнечного света способствовали развитию рахита в британских городах. В результате название страны закрепилось за болезнью, от которой страдали дети далеко за пределами Британских островов. Сомнительная честь для родины современной промышленной революции.
Зато «английская булавка» кажется совершенно безобидным названием. Казалось бы, где ещё могли придумать столь практичное и аккуратное приспособление, если не в стране джентльменов, швейных мастерских и безупречно застёгнутых жилетов? Но современную безопасную булавку запатентовал в 1849 году американский изобретатель Уолтер Хант. Согласно распространённой истории, конструкцию он придумал за несколько часов и вскоре продал права на неё за 400 долларов. Подобные застёжки существовали ещё в древности, но именно конструкция Ханта стала основой привычной нам булавки с закрытым остриём. Почему русские назвали её английской, однозначно установить трудно. Возможно, сыграли роль торговые связи и распространение импортной галантереи. Так или иначе, предмет с американским патентом получил в России британское гражданство.
«Английский завтрак» — уже не идиома в строгом смысле, а устойчивое название гастрономической традиции. Яйца, бекон, сосиски, фасоль, помидоры, грибы и тосты образуют знаменитый полный английский завтрак. Его современный состав сформировался постепенно, особенно в XIX–XX веках, хотя традиция обильных утренних трапез значительно старше. В русском воображении англичанин съедает всё это каждое утро, после чего отправляется пить чай ровно в пять часов. В действительности многие британцы ограничиваются хлопьями, тостом или кофе, а традиционное послеобеденное чаепитие с фарфоровым сервизом давно перестало быть повседневной обязанностью. Полный английский завтрак сегодня чаще служит удовольствием выходного дня, гостиничным ритуалом или эффективным способом восстановить силы после бурного вечера.
Есть в русском языке и более мрачный образ — «Туманный Альбион». Само название «Альбион» известно ещё с античных времён и использовалось для обозначения Британии. Его нередко связывают с латинским словом albus, означающим «белый», и знаменитыми меловыми скалами Дувра, хотя происхождение названия остаётся предметом этимологических споров. Туман же стал неотъемлемой частью литературного образа Англии благодаря влажному климату и особенно лондонским смогам XIX — первой половины XX века. В декабре 1952 года Великий лондонский смог привёл к гибели тысяч людей и стал одной из самых страшных экологических катастроф британской истории. Сегодня воздух Лондона несравнимо чище, однако Туманный Альбион продолжает жить в русском языке, словно столица Великобритании по-прежнему каждое утро исчезает в густой серой мгле.
От Туманного Альбиона всего один шаг до «коварного Альбиона». Правда, это уже не климатическая характеристика, а политическое обвинение. Образ вероломной Британии сформировался прежде всего в европейской политической публицистике, особенно во Франции, где Великобританию охотно представляли расчётливым государством, преследующим исключительно собственные интересы. Французское выражение la perfide Albion стало особенно популярным в эпоху революционных и Наполеоновских войн. В России его подхватили на фоне англо-русского соперничества XIX века. Любопытно, что британская дипломатия предпочитала объяснять те же действия прагматизмом и защитой национальных интересов. Одно и то же поведение, как выясняется, можно назвать государственной мудростью или коварством — в зависимости от того, по какую сторону Ла-Манша находится наблюдатель.
Нельзя обойти и «джентльменское соглашение» — договорённость, основанную не столько на юридических обязательствах, сколько на взаимном доверии и репутации участников. Выражение восходит к английскому gentlemen’s agreement и отражает представление о джентльмене как о человеке, чьего слова достаточно для выполнения обещания. В британской общественной культуре XIX века подобный идеал был тесно связан с понятиями личной чести, деловой репутации и принадлежности к определённому социальному кругу. Разумеется, на практике джентльменские соглашения нарушались ничуть не реже других. Но сама идея оказалась настолько привлекательной, что выражение укоренилось во многих языках, включая русский.
Все эти выражения показывают, что национальные характеристики в языке рассказывают не столько о самих народах, сколько о том, как их воспринимают окружающие. Русский язык создал сразу несколько Англий: сдержанную и чопорную, остроумную и изобретательную, садоводческую и гастрономическую, а временами даже коварную. Некоторые образы опираются на реальные исторические традиции, другие родились из политического соперничества, третьи оказались результатом забавных языковых недоразумений. И, пожалуй, самое английское во всей этой истории — представить британца, который спокойно выслушивает перечисленные характеристики, вежливо улыбается, произносит «How very interesting», а затем незаметно уходит. Разумеется, по-французски.
