Шекспировский Глобус: он и сейчас живее всех живых
Шекспировский Глобус — это тот редкий случай, когда реальность догоняет легенду, а потом ещё и обгоняет её на повороте. Стоит этот старинный театр сегодня на южном берегу Темзы, весь такой бело‑чёрный, деревянный, с соломенной крышей, как будто его не реконструировали в конце XX века, а аккуратно перенесли сюда из 1599 года на руках, стараясь не расплескать атмосферу. Люди фотографируют его так, словно вот‑вот выйдет сам Уильям, поправит воротничок, бросит взгляд поверх толпы и объявит премьеру. И самое смешное, что иногда это почти похоже на правду: внутри всё устроено так живо, громко и без прикрас, что начинаешь подозревать, что время — штука необязательная.
Начать историю стоит с того, что предшественник Глобуса, театр с прямолинейным названием The Theatre, стоял вовсе не здесь, а в Шордиче. Там актёрская труппа лорда-камергера, куда входил и молодой, но уже стремительно наглеющий Шекспир, играла свои пьесы, пока не случилась строительная драма в духе раннего капитализма. Владелец участка земли вдруг решил, что труппа должна выкатываться на улицу, а здание — оставаться ему. Артисты на это посмотрели, вздохнули и сделали совершенно логичный ход: разобрали свой театр по брёвнышку и перетащили на новый участок через Темзу. Легенда утверждает, что операция была совершена ночью, чтобы не мешали юристы. Легенда явно преувеличивает, но красивый сюжет никто ещё не отменял.
На новом месте эти же бревна стали основой Глобуса. Не круглого, как многим кажется, а двадцатигранного, но настолько ловко построенного, что глаз замечает лишь мягкую округлость, а не геометрию. Внутри могло собраться около трёх тысяч зрителей — довольно шумных, любопытных и не особо склонных к смиренному сидению. Часть публики, самая энергичная, стояла в партере, прямо перед сценой, на свежем воздухе. Этих людей иногда называют groundlings — что-то среднее между «публикой у сцены» и «рыбками, плавающими у дна». Они ели орехи, болтали, перебрасывались шуточками с актёрами и, по слухам, иногда обсуждали сюжет во весь голос, вмешиваясь в драматургию.
Актёрам приходилось быть громкими, живыми и цепкими. Сцена выступала вперёд, как корабельный нос, и актёрская игра строилась на прямом контакте с толпой. Никаких микрофонов, никаких световых эффектов, никаких проекций — только дневной свет, крик чаек и звуки города. Атмосфера была далека от благоговейного молчания современных театров. Люди ходили туда как на праздник, а иногда и просто, чтобы провести время, перекусить и посмотреть, кто кого переиграет — актёр или зритель.
Шекспир наверняка вдохновлялся этим хаосом. Его комедии и трагедии полны диалогов, которые звучат как спонтанный обмен репликами, будто написаны для живой толпы, а не для тишины. Представления шли почти каждый день, пьесы быстро обновлялись, актёры выучивали невероятное количество текста. Театральная индустрия тогда была настоящей фабрикой эмоций и смыслов, а Глобус — её ярким сердцем.
Впрочем, никакая история не обходится без драматического поворота. Летом 1613 года во время премьеры пьесы «Генрих VIII» решили использовать эффектный приём — выстрел из театральной пушки. Выстрел был запланирован, пожар — нет. Искры попали на соломенную крышу, и она вспыхнула как сухой июльский луг. Театр сгорел буквально за час, оставив зрителям множество впечатлений и минимум архитектуры. Из смешного: один мужчина спасся от ожогов, сбив пламя со штанов пивом. Так что польза от напитка в театре тогда была доказана научно.
Глобус, конечно, быстро восстановили — уже в 1614 году он снова принимал публику. Но это счастье длилось недолго. В 1642 году к власти пришли пуритане, люди суровые, строгие и совершенно не склонные к театральному веселью. Представления объявили греховным занятием, театры закрыли. Через два года Глобус разобрали, и его место заняли обычные дома и склады. Казалось, что театр исчез навсегда — как исчезают легенды, которые перестают кому-либо быть нужными.
Прошло три столетия, и вдруг один человек решил, что этой легенде всё-таки стоит вернуть голос. Американский актёр и режиссёр Сэм Уонамейкер приехал в Лондон, увидел, что на месте Глобуса нет ни таблички, ни памятника, ни малейшего следа, и удивился до глубины души. Настолько удивился, что посвятил жизнь тому, чтобы вернуть театр миру. Он искал архитекторов, историков, инвесторов, убеждал чиновников разрешить в Лондоне крышу из соломы — первое такое разрешение со времён Великого пожара 1666 года. Он добивался права строить по старинным технологиям, используя дубовые балки, известковую штукатурку, деревянные клинья вместо гвоздей.
Когда в 1997 году Глобус наконец открылся, мир получил не музей, а рабочий театр. В нём снова играют спектакли под открытым небом, снова продают дешёвые билеты на стоячие места, снова звучат голоса актёров в дневном свете. Иногда эти голоса перебивает самолёт, летящий в Хитроу. Это только добавляет реализма: Лондон давно научился сочетать прошлое и настоящее так элегантно, что кажется, будто самолёты были там всегда.
Полная реконструкция оригинальной атмосферы — задача непростая. Нельзя точно знать размеры сцены или высоту галерей. Артефактов не сохранилось, а ранние изображения театра в лучшем случае схематичные. Археологи нашли частичные следы фундамента, историки восстановили параметры примерно, архитекторы сделали из этих догадок здание, которое было бы узнаваемым и для Шекспира, и для современных зрителей. Это компромисс, но удивительно удачный.
Ирония судьбы в том, что современный Глобус во многом даже более историчен, чем мог бы быть его оригинал. Сегодняшние постановки часто экспериментируют с костюмами, стилями и эпохами, но основы театральной механики остаются такими же: актёры играют в естественном свете, общаются с залом напрямую, используют музыку, живой шум, иногда импровизацию. Отсутствие эффектов заставляет смотреть не на декорации, а на людей — зрители становятся соавторами происходящего.
Внутри комплекса есть и другая сцена — Сам Уонамейкер плейхаус, построенный по мотивам якобинских театров, которые когда-то существовали рядом с Глобусом. Здесь спектакли идут при свете свечей, создавая атмосферу камерности, интимности, будто бы зритель сидит не в театре, а в чьём-то роскошном, слегка опасном кабинете. Загоревшаяся свеча здесь — не перформанс, а часть эстетики.
История Глобуса не обошлась без мифов. Один из самых устойчивых — что в театре почти каждый вечер летели в актёров гнилые овощи. На самом деле овощи были роскошью, никто бы не стал ими разбрасываться. Люди действительно выражали недовольство громко, иногда нахально, но всё же без гастрономических потерь. Другой миф — что все пьесы воспринимались как нечто высокое и почти церемониальное. В действительности театр был развлечением широких масс, с их пристрастиями, шутками, иногда сомнительными мелодиями. Рядом с Глобусом работала площадка для медвежьих боёв — зрители переходили с одного зрелища на другое, не видя противоречий.
Особенно приятно, что в Глобусе весьма вероятно выступал сам Шекспир. Он был не только драматургом, но и актёром, и, судя по намёкам источников, выходил на сцену в небольших ролях. Какой именно у него был голос, представить невозможно. Но есть что‑то романтичное в том, что на этом месте, пусть и чуть в стороне от точного оригинала, он когда-то стоял, глядя на зрителей, которые обсуждали во весь голос, чем всё закончится.
Современный Глобус стал важной образовательной площадкой. Здесь проводят лекции, мастер-классы, занятия для студентов. Театр активно выходит в цифровое пространство — трансляции спектаклей смотрят по всему миру. При этом сохраняется ощущение живого пространства, где прошлое не просто иллюстрируют, а обживают заново.
Самое забавное — что за весь этот путь театр снова и снова доказывал: он держится не на досках, не на крыше, не на точной исторической реконструкции, а на людях. Люди приходят туда, чтобы почувствовать связь с культурой, которая стала глобальной не потому, что была идеальна, а потому, что была человечной. В Глобусе нет дистанции между актёром и зрителем, всё построено на открытости и прямом взаимодействии. Это как уличное выступление, только гораздо элегантнее и многослойнее.
И вот сегодня на Южном берегу Темзы стоит театр, который пережил собственное исчезновение, возрождался из архивов и археологических отчётов, проходил через бюрократические барьеры и стал признанным символом лондонского духа. Он напоминает, что историю можно восстановить не только по кирпичикам, но и по ощущениям. А ощущение здесь — самое что ни на есть подлинное: шум ветра, солнечные блики на деревянных перилах, разговоры перед началом спектакля, лёгкая дрожь ожидания.
Публика в наши дни, конечно, чуть более воспитанная, чем в XVII веке, но порой случаются моменты, когда стоящий в партере зритель делает такой живой комментарий, что актёр на сцене едва скрывает улыбку. В этот миг становится ясно, что никакие века ничего не изменили. Театр всё так же живёт в диалоге.
Разглядывая здание снаружи, трудно не заметить, насколько оно выбивается из окружения. Стеклянные офисы, современные галереи, глянцевые рестораны — и вдруг деревянный овал, который будто вышел из старой гравюры. Никакой музейный дух при этом не ощущается. Глобус дышит, шумит, стареет и обновляется каждый день. Это не аттракцион, а действующая машина времени. Не обещающая точного прошлого, но стабильно выдающая его атмосферу.
При всей романтике важно помнить, что Глобус возник благодаря человеку, который мечтал о нём почти полжизни. Уонамейкер ушёл из жизни за несколько лет до завершения строительства. Его имя — на Playhouse. Его идея — вокруг. И кажется, что он где-то стоит, прислонившись к перилам верхнего яруса, наблюдает за публикой и думает, что всё вышло даже лучше, чем он надеялся.
В наши дни Глобус стал своего рода порталом: туда идут за тем, что словами трудно описать. Это не просто театр, а редкое пространство, где каждый элемент работает на создание ощущения причастности. Можно стоять у сцены за пять фунтов, можно сидеть в галерее, можно ходить на экскурсии — смысл остаётся один: почувствовать, что драматургия четырёхвековой давности всё ещё звучит живо.
Глобус — прекрасное напоминание о том, что культура не уходит, даже когда исчезают здания. Она ждёт момента, чтобы кто-то нашёл ей место, дал ей форму, вдохнул в неё воздух. И вот уже Лондон снова слушает Шекспира под открытым небом, а зрители смеются, ахают, спорят и хлопают так, будто ничего не менялось с 1599 года. И даже самолёты над головой не мешают — они просто часть нового антуража.
Шекспировский Глобус сегодня — это не копия прошлого, а продолжение разговора. Он напоминает, что история театра пишется не книгами, а голосами. И пока эти голоса звучат в деревянном овале на берегу Темзы, театр по-настоящему живёт.
